ОНКОПСИХОЛОГ: «МОИ ПАЦИЕНТЫ ВИДЕЛИ РАЙ»

Лина Москаленко (на фото в белом халате), клинический онкопсихолог Национального института рака, никогда не знает, как именно ей придется помогать пациентам. Тяжелая болезнь ее подопечных регулярно путает все карты. «Вчера расстались с мамой больной девочки на конструктивной ноте. Сегодня собирались полепить с малышкой злые и добрые клеточки. Прихожу, а мама давай при ребенке рассказывать свой сон, в котором у дочери посыпались все зубы: «Это знак — борьба бессмысленна!» — и начинает рыдать. Приходится работать уже не с пациенткой, а с мамой, а малышке внушать, что выпадение зубов — это символ новой жизни, ведь прежде чем вырастут коренные зубы, молочные сыплются», — говорит Лина Юрьевна.

По ее наблюдениям, решение жить, принятое онкобольным, увеличивает шансы на выздоровление более чем в два раза. Значение имеет и уверенность родных и близких в успехе лечения. Но часто ее нет, и такой импульс им и пациенту обязан дать психолог. Как-то Лина Юрьевна долго билась с одним 17-летним парнишкой. Тот отказывался рисовать, лепить, даже говорить — отрезал, что все ни к чему, раз его подкосила такая болезнь, и потихоньку угасал. Но Лине Юрьевне удалось направить мысли парня в конструктивное русло: «Мы разбирали шаг за шагом его предыдущую жизнь, присматривались вместе, есть ли у того, что случилось, смысл. И на каком-то этапе парень заявил: «Лина, я буду жить!» — и вскоре пошел на поправку. А позже, когда вернулся домой, позвонил мне и сказал: «Я понял, зачем мне нужен был рак. Все мои знакомые за те 1,5 года, что я лечился, стали кто наркоманами, кто наркоторговцами. Наверняка я был бы среди них, если бы не болезнь, благодаря которой я многое переосмыслил».

А еще онкопсихологи часто имеют дело с мистикой. «Недавно был случай с одним моим 13-летним пациентом. Назовем его Иван. В какие-то дни мне удавалось его убедить бороться до конца. Но в основном мальчик был настроен пессимистически: «Не хочу», «не вижу смысла». Прихожу утром на работу, а мне говорят, что этот мальчик — в реанимации! Пока к Ивану было нельзя, я пошла поработать с другими пациентами. Захожу, а мама еще одного ребенка — соседа Вани по палате — говорит: «Вы только не подумайте, с головой у меня все в порядке. Но когда Ваню увозили сегодня на каталке, я видела у его изголовья ангела». Каково же было мое удивление, когда Иван, придя в себя, мне сказал: «Лина Юрьевна, я сегодня был у порога рая. Такой яркий свет оттуда исходил. Я видел родственников, они звали меня. Но я подумал, что не все еще сделал, что хотел, и отказался».

Случаи, подобные этим, помогают онкопсихологу вытягивать тех, у кого близкий все же умер. «Если бы я лично не соприкоснулась с подобными историями, мне было бы сложно помогать убитым горем людям. Ведь когда убеждаешь человека в чем-то, о чем знаешь только в теории или даже внутренне отрицаешь, он тебе не верит. И наоборот. 80% информации люди воспринимают невербально», — поясняет Лина Юрьевна. Мистика в ее работе помогает и ей самой: «Когда знаешь, что жизнь со смертью не заканчивается, становится неловко и страшно при мысли, что потом тебе, говоря словами классика, «может быть мучительно больно за бесцельно прожитые годы». И потому стараешься каждый момент проживать так, чтобы потом «не жег позор за подленькое и мелочное прошлое».

«ДЕТСКИЙ ПСИХОЛОГ РЕШАЕТ ПРОБЛЕМЫ РОДИТЕЛЕЙ»

Работа с малышней может показаться почти детской. Ну что сложного в том, чтобы помирить карапузов или научить их не бояться темноты? Но это лишь на первый взгляд. «На самом деле источник всех, абсолютно всех детских проблем — это неправильные установки родителей. А с ними работать не так просто: взрослым трудно меняться, — говорит Татьяна Михеенко, психолог столичного детсада № 648. — Например, как-то одна девочка стала бояться любимого до этих пор дракона. Я выяснила, что именно в этот период мама малышки учила дочку не бояться заходить в комнату с выключенным светом, говорила: это не страшно. Вроде бы уговаривала не бояться. Но после беседы с мамой оказалось, что сама она испытывает дискомфорт от темных помещений. И, таким образом, говоря одно, она вербально передавала ребенку свой страх».

Словом, «малышовый» специалист все равно решает проблемы взрослых. Притом не всегда такие очевидные, как этот случай. «Много занятий я провожу с детками в письменной форме. И вот был мальчик, который всегда хорошо с ними справлялся, послушный и внимательный. Но мама его однажды пожаловалась, что дома он ее игнорирует и притом с малолетства. Ну, прямо два разных мальчика, — рассказывает Татьяна Леонидовна. — После общения с ней я предположила, что у мальчишки — проблемы со слухом, и прежде всего — психологического порядка. Мама и все домашние общались с сыном в форме приказов и языком психосоматики — он просто не хотел их слышать. Мама отвела мальчика к лору. Оказалось, что у того в обоих ушах — пробки! Притом действительно не воспалительного характера».

Современные мамы-папы имеют доступ к статьям по психологии. Но все равно, как и их родители 25–30 лет назад, упорно стараются реализовать в детях свою мечту и заставляют их заниматься, скажем, танцами, в то время как ребенок мечтает о единоборстве. Но к привычным проблемам, которые детсадовский психолог решает из поколения в поколение, добавились новые. «Дети сейчас в основном памперсные: ходят в подгузниках и до трех лет, и, бывает, дольше, — отмечает Татьяна Леонидовна. — Итог: у них слабо развит, а то и вовсе атрофирован волевой импульс. Дети не умеют и не хотят доводить начатое до конца, терпеть». И снова специалист работает с родителями…

НА МАЙДАНЕ: «ЛЮДИ ПЛАКАЛИ: ПОЧЕМУ НЕ Я?»

Такого широкого спектра задач, которые довелось решать психологам на Майдане, пожалуй, не имел больше никто. От «как не сломаться из-за смерти товарища, убитого у тебя на глазах» до «как вернуть женщину». Да-да! Среди пуль, потерь и слез было место и таким романтичным желаниям. «Особенно мне запомнился один парень. Он пришел на главную площадь страны в том числе для того, чтобы его любимая увидела в нем все то мужское, чего не смогла разглядеть в обычной жизни, и вернулась», — вспоминает психолог Надежда Голембиевская (на фото справа).

Революционеры и революционерки влюблялись друг в друга и с этим тоже шли к специалисту: «Что делать? Я привязался, а дома — семья». Шли к психологу и те, кто был вынужден расстаться с половинкой из-за несовпадений во взглядах на происходящее. Один из таких поддерживает с Надеждой связь до сих пор, а она рада, что помогла парню восстановить мир не только в душе, но и в семье.

Психологам Майдана доводилось распутывать и возрастные кризисы. «Было немало обращений тех, кому за шестьдесят. Это были трогательные исповеди людей, которые за быстротечностью лет оставили незамеченными существенные моменты своей жизни или, наоборот, придавали слишком много значения пустякам, а теперь переосмысливали все это», — вспоминает Надежда Эдуардовна.

Но, конечно, в большинстве случаев майдановское напряжение было другой природы — изматывала неопределенность и непредсказуемость событий, а после отстрелов люди просто плакали: «Почему не я?!» «У мужественных мужчин текли слезы. И что примечательно — среди винивших себя за то, что остались живы, были не только жители западных регионов Украины, но и из Донецка, Луганска, Харькова», — вспоминает психолог.

И ведь вытягивать других из омута негатива, тревоги и отчаянья ей, как и десяткам ее коллег, приходилось не в теплом кабинете, а прямо в эпицентре событий. «Да, не скрою, иногда было страшно и мне. Например, в ночь штурма Майдана 10 декабря. Я была и на площади, и в Доме профсоюзов, а дома меня ждал 10-летний сын. Притом один», — говорит Надежда.

Ее рабочий день на Майдане, вернее сказать, вечер, начинался после окончания основной работы (Надежда работает авиационным психологом) и не оплачивался. Сейчас психолог продолжает работать с бойцами Майдана. Ее коллеги — с семьями погибших, с теми, кто подвергался пыткам, с волонтерами: индивидуально и в группах. И, по наблюдениям психологов, число нуждающихся в постстрессовой реабилитации каждый день увеличивается. «Добавился и новый вопрос: это тревога из-за вероятности реальной войны с северным соседом. Люди не хотят принимать действительность: «Как же Россия могла решиться на такую агрессию?!» У многих рушится картина мира: ведь большинство имеют родственников в РФ или даже живут с «врагами» — россиянами по крови — под одной крышей, — рассказывает психолог. — Прежде всего я призываю людей поставить себя на место «агрессоров». Ведь происходящее с их позиции выглядит не совсем так. Кроме того, не стоит забывать, что любая ситуация дается нам для чего-то. И эта также. Она может раскрыть украинцев: в личностном плане каждого и глобально — нацию как таковую. Например, мы не знаем, какие черты записаны в нас на генетическом уровне от наших предков — запорожских казаков. Безусловно, сейчас — один из моментов истины, когда мы раскрываем свои возможности и для самих себя. Я и мои коллеги работаем над феноменологией Майдана, анализируем и систематизируем данные последних событий и со временем сможем рассказать о результатах наших исследований».

В НАЦГВАРДИЮ НЕ БЕРУТ «ЗАРОБИТЧАН»

В Национальной гвардии — горячая пора. Украинцы продолжают записываться в новосозданную структуру, желая защищать родину. «За неделю и только в Киеве приходит порядка 150 человек. Что показательно — идут даже те, кто априори не подойдет из-за состояния здоровья. Но идут с надеждой, что будут исключения — настолько велико сейчас желание украинцев отстаивать свою страну, — констатирует начальник психологической службы Северного территориального командования Сергей Чижевский. — Например, был парень без руки, было много мужчин в возрасте за 60. Приходят те, кто работал в охранных структурах. Но некоторым приходилось отказывать, едва дав добро. Дело в том, что государство должно гарантировать возвращение гвардейца по окончании службы на прежнее место работы. А некоторых кандидатов работодатель увольнял на второй день службы... Однозначно отказываем тем, кто идет в Нацгвардию зарабатывать деньги».

Тематика вопросов, которые задают будущему гвардейцу, разнообразная: от ситуаций в детстве до причины, по которой он хочет служить. При этом тесты часто выстраиваются не в прямой форме. Например, кандидатов просят нарисовать несуществующее животное, автопортрет и др. Но большую часть информации о кандидате, по словам Сергея Александровича, они получают все же от непосредственного тестирования: «Язык тела — единственно правдивый. То, как человек посмотрел, как повернул рукой, как дышит — все это скажет о нем гораздо больше, чем десятки слов».

Мечта начальника — внедрить в работу психологической службы детекторы лжи: «Во многих странах широко используются полиграфы. Правда, это недешевая новация. Но я очень надеюсь на спонсоров, которым не все равно, как будут развиваться силовые структуры в обновленной стране. Кстати, группа психологов нашего командования успешно сдала экзамены для дальнейшего обучения работе с полиграфами в США».

«При прохождении службы не предусмотрен испытательный срок. И бывало, что люди хотят и подходят по всем параметрам (в том числе психологическим), но сами потом не выдерживали тяжелых полевых условий и главное — необходимости строгой субординации. Так что были и отказы служить дальше. Но не более 5% из всего числа резервистов. И только в первую неделю начала набора в Нацгвардию. А в последние месяцы, несмотря на реальные боевые действия, продолжать службу не отказался ни один человек, — рассказывает Сергей Александрович. — Если в начале, во время обучения первого батальона, некоторые резервисты из Самообороны Майдана и военнослужащие из подразделения «Барс» смотрели друг на друга настороженно, и даже проскакивали фразы: «Ну что, как и раньше пойдем стенка на стенку», то в конце люди, еще недавно бывшие по разные стороны баррикад, пожимали друг другу руки и благодарили «за совместную работу».

Кроме отбора кандидатов на службу, его день наполнен обучением резервистов, личного состава и консультированием командного состава. «Как-то меня вызвали разобраться с солдатом, который нес службу у дипломатического представительства, — вспоминает Сергей Александрович. — Он выстрелил в человека всю обойму! Пусть и резиновых, но ведь девять пуль. Словно расстреливал. Сразу подумали о проблемах с психикой у него. Но когда я стал разбираться, то оказалось, что он поступил адекватно ситуации — нарушитель не отреагировал ни на предупреждение, ни на второй, ни на третий выстрелы. Вот солдат и стрелял, у него не было другого способа остановить правонарушителя. Как позже выяснилось, тот находился под действием психотропных препаратов, потому его и не брали пули».

ПСИХОЛОГУ СБУ УДАЛОСЬ ВЫЧИСЛИТЬ ШПИОНА

Оксана Сербиненко работает психологом в Службе безопасности Украины. Как-то ей удалось уже на первом этапе переговоров с террористами освободить часть заложников. К слову, сам психолог СБУ в переговорах не участвует — это делают специальные люди, которых она в это время консультирует. «Это было в небольшом городе. Из мест лишения свободы сбежало двое заключенных. Железнодорожные службы были предупреждены об этом. И план побега сорвался — мужчин перехватили на вокзале. Тогда они взяли в заложники несколько десятков людей. Прежде чем отдать захваченных, террористы всегда торгуются, а работники спецслужб какую-то часть требований выполняют. Но тут я обратила внимание, что один из террористов жалуется на жизнь, и решила, что если дать ему выговориться, то можно будет о многом договориться малой кровью. И посоветовала коллегам поддержать с ним разговор в этом духе, а параллельно пытаться убеждать отпустить людей. Сработало: мужчина изливал душу, мол, и не ждет его никто, и никто о нем никогда не заботился — так слово за слово он согласился отдать нам сразу четырех заложников. Прямо на первом этапе операции, и при этом нам не пришлось ничего давать взамен. Потихоньку мы вывели женщин и детей, ну а дальше работало уже спецподразделение «Альфа».

Но обезвреживание террористов — лишь часть работы психолога СБУ. Еще есть обучение миротворцев, работа с личным составом после стрессов и на упреждение таковых, а также — отбор на службу новых сотрудников. А еще психолог СБУ должен быть эмоционально устойчив и уметь молниеносно находить ту ниточку, благодаря которой махом распутывается весь клубок. Конечно, таким требованиям обязан отвечать любой «знаток душ». Но у эсбэушного ошибки чреваты человеческими жертвами или причинением вреда стране — и наоборот.

Вот один из таких случаев. «Была украдена очень большая сумма, и мы ее искали, работая с предполагаемым вором на полиграфе (детекторе лжи. — Авт.), — вспоминает психолог. — Я задала несколько вопросов, ответы на которые дали почву для невероятных предположений. И я не ошиблась: мы искали деньги, но оказалось, что вор, который работал в органах разведки, еще и ведет подрывную деятельность против Украины».

Работа психолога СБУ практически никогда не заканчивается, а ночные вызовы — просто часть профессии. Особенно в такую горячую пору, как сейчас. Но Оксана Сербиненко говорит о своей службе с теплотой. А на вопросы вроде: «Странно, что муж вас до сих пор не бросил!» — отвечает с неизменной улыбкой: «Со мной ему тяжело, а без меня, наверное, еще хуже».

«НАШИ СПАСАТЕЛИ НЕ БЬЮТ ПО ЛИЦУ, КАК В КИНО»

Без твердости можно было бы утонуть вместе с пострадавшими в океане горя, без мягкости невозможно было бы ощутить его глубину и помочь. Потому психолог Госслужбы по чрезвычайным ситуациям — это симбиоз радикально противоположных качеств. А еще — методы его работы не имеют ничего общего с тем, что делают спасатели в кино. «В фильмах людей, впавших в истерику, встряхивают, могут дать пощечину и кричат им: «Успокойся! Замолчи!» — и те молниеносно приходят в себя. Но так делать категорически нельзя — нельзя человека не только бить, но и запрещать горевать, — говорит Татьяна Марковская, психолог Центра психологического обеспечения ГСЧС. — Нужно усадить человека, присесть на уровне его глаз и, глядя ему в лицо, слушать его плач и крики, как можно меньше говоря самому, чтобы дать его боли выйти сполна. А уже потом работать с пострадавшим с помощью техник».

Кроме экстренной помощи в момент трагедии, психологам ГСЧС приходится разрешать и посттравматические ребусы. «Во время наводнения в 2008 году в Ивано-Франковской области одна мама пожаловалась мне, что дочь отказывается пить воду. Я нашла контакт с ребенком и выяснила, что когда началась эвакуация, ее бабушка стала причитать, что она, мол, со своего дома не уйдет даже ценой жизни. И тогда малышка стала бояться потерять близких из-за воды — и как следствие развилась фобия даже перед стаканом с ней, — вспоминает психолог. — С помощью ряда техник удалось страх побороть».

Бывает, люди начинают реагировать на стресс агрессией: кричат на психологов и даже обвиняют в случившемся: «В 2009 году во время снегопадов на юге страны ГСЧС были организованы консультации в телефонном режиме. Были такие, кто звонил и винил нас в заторах, образовавшихся на дорогах».

Основная часть работы Татьяны Марковской — отбор на службу в ГСЧС, сопровождение служащих. Вторая проходит под знаком смерти — она поддерживает родственников на опознании тел погибших. Непредсказуемость трагедий вырабатывает у психологов ГСЧС умение жить здесь и сейчас, не сдаваться, ценить близких. И тем отраднее им наблюдать среди потока бед обычные человеческие радости. «В тот снегопад 2009-го я работала в одном из пунктов обогрева, — вспоминает психолог. — И вот зашел мужчина с породистым щенком, трогательно грея его за пазухой, увидел у меня бейдж «психолог» и давай рассказывать, что везет песика сыну и переживает, чтобы щенок не умер с голода — ему надо особое питание, а в заторах его не достать. Радовался, представляя в красках счастье сына от подарка. О себе, о том, как холодно, голодно и устал — ни слова...»