Со времен Чернобыля мало какая экологическая тема вызывала столь бурное обсуждение в Украине, как сланцевый газ. Ученые бьют тревогу: добыча сланца обернется трагедией. Земли станут непригодными для сельского хозяйства, а вода — для питья. В правительстве говорят: экологическая угроза преувеличена, а добыча сланцевого газа сделает нашу страну энергетически независимой.

Мы отправились на родину добычи сланца — в США, чтобы на месте разобраться, как там с экологическими последствиями. Мой путь лежал в Пенсильванию. С этим штатом Украину роднит и структура почвы, и природа, и климат. Это не Юта, и не Техас (где тоже ведется добыча сланцевого газа) с их пустынями и горами. Здесь, как и в Украине, плодородные земли, и индустрия номер один — сельское хозяйство.

NEW-Вильямспорт

С десяток лет назад городок Вильямспорт в трех часах езды от Филадельфии был типично провинциальным — депрессивным, как выразились бы наши чиновники.

Человеку, привыкшему к ритму больших городов, занять себя здесь было решительно нечем. Фермерские угодья, недорогие забегаловки… И если бы не корпуса университета — одного из самых крупных в США — о городке с 30-тысячным населением забыли бы вовсе. Как вдруг в середине 2000-х в эту глушь пришла промышленная добыча сланцевого газа.

Фото. А. Рафал, "Вести"

Сегодня Вильямспорт занимает седьмое место по темпам развития среди таких же, как он, провинциальных городов. Только в прошлом году здесь открылись 289 новых предприятий.

— Для местных жителей это колоссальный аргумент за добычу сланцевого газа. Что мы видели последние несколько десятилетий до начала этого бума? Отток бизнеса, отток людей. Молодежь заканчивала школу, уезжала и больше никогда не возвращалась. В 2005 году ситуация начала выравниваться: появились работа, деньги. Посмотрите: там проходит железнодорожная ветка. В лучшие времена по ней проходило две-три сотни вагонов в год. В прошлом году прошло 10 тысяч с оборудованием и материалами для газодобывающей отрасли, — кивает в сторону железной дороги мой спутник Томас Мерфи.

СЛАНЦЕВЫЙ ПРИИСК

Томас — директор научно-исследовательского центра при Университете штата Пенсильвания. На сайте учреждения можно прочесть, что в последнее время он интересуется «развитием природных ресурсов, разведкой газа и смежными темами» и ведет просветительскую работу. Ведет по всему миру: в Румынии и Польше, Ивано-Франковске и Киеве.

Но меня Том уверяет, что он — лицо незаинтересованное. Просто цель его университета — рассказать миру об опыте Пенсильвании, и не только по добыче газа.

— Это академическая программа. Мы работаем со всеми сторонами, вовлеченными в процесс, — правительствами, экологами, учеными, компаниями.

Томас везет меня на буровые вышки. И по дороге рассказывает о выгодах добычи сланца.

— Видите огромный парк, — указывает он на невзрачную промзону справа от дороги, обтянутую забором-сеткой. — Когда-то это были заброшенные склады, сейчас там нет свободного места: все занято офисами и предприятиями, порой даже не связанными с газодобычей.

— А когда здесь начали добывать газ, у людей не было опасений, что это может быть опасно? — спрашиваю.

Мой спутник понимающе кивает:

— Дело в том, что между Украиной и США да и вообще Америкой и другими странами есть принципиальное отличие: у нас все, что находится на моей ферме, все ископаемые — это моя собственность. В Украине же только первые три метра (плодоносящий слой) принадлежат землевладельцу. Все, что лежит ниже, является собственностью государства. В США собственники заинтересованы в том, чтобы на их участке добывали газ — им платят за это деньги. А в Украине этого нет.

— И много денег получают те же фермеры?

— Плата состоит из двух частей. Первая — за аренду. Минимальный срок, на который компании арендуют участок, — пять лет. К середине 2008 года цены подскочили до $6 тысяч за акр (равен 0,4 гектара. — Авт.), сейчас они снизились и колеблются в пределах 1–1,5 тысячи за акр. Эти деньги даются однажды сразу за пять лет. Вторая часть — это роялти: процент от прибыли с продажи газа, добытого на участке. Цена зависит от количества добытого газа и его стоимости на рынке. А теперь представьте: у вас есть ферма на 100 акров. Продав ее, вы получите $200 тысяч. Тут появляется человек и говорит: «Давай мы возьмем у тебя ее в аренду и будем платить 1,5 тысячи долларов за акр». И вот я вас спрашиваю: вам предлагают 1,5 тысячи долларов за аренду того, что вы могли бы продать максимум за 2 тысячи, и дополнительно обязуются ежемесячно выплачивать роялти. Каким будет ваш первый вопрос?

— Не опасно ли это?

— Хорошо. Тогда каким будет ваш второй вопрос? — улыбается моей наивности Том.

— Где и когда я могу получить свои деньги?

— Да, большинство людей задают этот вопрос в первую очередь. Только в 2008–2009 годы, когда цены сильно поднялись, люди начали интересоваться, не вредны ли эти разработки?

ДОРОГА К ВЫШКЕ

Дорога до местности, где расположены буровые платформы, занимает около часа. По дороге Том подробно рассказывает о технологии добычи газа (детально об этом — в графике и интервью на 10-й полосе).

— Смотрите, вот здесь проходит труба, — неожиданно прерывает он нашу беседу.

Я оглядываюсь по сторонам. Внешне решительно ничего здесь не говорит о присутствии газодобычи. По обе стороны дороги раскинулись леса и равнины, на склонах пасутся коровы, гуляют молодые косули.

Еще один поворот, и мы оказываемся в нескольких шагах от буровой платформы.

В Киеве я представляла ее совсем иначе. Огромная яма, рабочие с черными от грязи лицами, тяжелая техника, жара…

На поверку это оказалась аккуратная небольшая площадка на возвышенности, где виднелись шесть столбиков. «Скважины», — объяснил мне Том. С дорогой площадку соединяет лесенка. Чуть поодаль стоит гора с продольными «проплешинами» (вырубленными сверху вниз участками леса). Под ними и проходит та самая труба, на которую нам указал Том. И ни одной живой души! Лишь один раз мы встречаем самосвал и троих рабочих в желтых робах, которые расчищали участок земли.

Фото: А. Рафал, "Вести"

— Вот здесь можно попить. Это один из самых чистых ручьев в Пенсильвании, — Том останавливается у источника недалеко от вышки, под дном которого проходит трубопровод.

— Я сам живу в этой местности и пью воду из местных колодцев, — замечает мое изумление Том. — Я живу на ферме, и мои соседи выращивают органические продукты прямо вокруг буровых площадок.

Мы едем дальше и дальше — вон вышка, вон еще одна, еще, еще… Покуда не приезжаем в гости к фермеру.

ФЕРМЕР И ЕГО КУКУРУЗА

Ричард обитает в здешних краях всю жизнь. Его дед купил эти земли в 1920 году. Тут выросли его отец и сын.

Фото А. Рафал, "Вести"

— Семь лет назад, — вспоминает фермер, — пришли люди и предложили 50 долларов за аренду акра земли под разработку сланцевого газа. При подписании аренды иногда выяснялось, что вместо договора на пять лет, люди подписывали контракт на 10 лет. И чувствовали себя обманутыми, потому что цены росли: 100, 300, 500, 6 тысяч долларов… Но с другой стороны этих денег могло не быть вовсе.

Сам Ричард заработал 32 тысячи долларов. Без этих денег старику пришлось бы несладко.

— Я выращиваю соевые бобы и кукурузу. Закупочная цена на бушель кукурузы сегодня составляет три доллара, тогда как вырастить ее мне стоит два с половиной, — разводит руками фермер.

Буквально в 300 метрах от его дома ведется газодобыча. Но его это не беспокоит.

— Фермеры — это первые люди, кто заметил бы, что с экологией что-то не так. Ведь мы живем на этой земле, это наш источник доходов.

ЭКОЛОГИЯ ПРОТИВ НАУКИ

Впрочем, у многих коллег Ричарда другое мнение. Сотни американских фермеров имеют зуб на газодобытчиков.

Последние несколько лет Адам Гарбер собирает истории людей, пострадавших от опасного соседства.

Адам руководит экологической организацией PennEnvironment. Вот лишь некоторые примеры из его «коллекции»: у фермера Даррела Смитски, который живет в километре от вышки, умерли пять здоровых коз, а рыбы в пруду разрослись до аномальных размеров. Терри Гринвуд потерял 10 коров, а у его соседки Стейси Хани скончалась собака и заболела лошадь. Терри говорит, что с тех пор как в июне 2011 года на его ферме начали добывать газ, вода в окрестностях стала непригодной для питья.

Страдают и люди. Пэм Джуди постоянно испытывает головные боли, ее тошнит, а из носа идет кровь. Анализ показал, что это результат воздействия бензола, который находится в воздухе. Немудрено: в 780 метрах от ее дома находится компрессорная станция (отсюда газ идет к потребителям). Схожие симптомы и у Филлиса Кара: тошнота, сыпь, волдыри на теле. В его крови нашли фенол и бензол. А в воде, которая течет из крана в доме Даррела Смитски, обнаружили стронций, барий и толуол (у фермера пошла сыпь на ногах после приема душа).

Адам насобирал более 1300 таких историй. И все они очень похожи: гибель животных, головокружение, тошнота и рвота у людей. Источники болезней — загрязненные химикатами вода и воздух.

ПОЧЕМУ ДЕЛО — ТРУБА

Судился ли кто-нибудь из пострадавших?

— Известны случаи, — говорит Адам, — когда компании соглашались на сделку и выплачивали компенсации пострадавшим. Сам этот факт говорит о том, что они признают вину. Но доказать, что именно размещение вышки рядом с домом привело к ухудшению здоровья, трудно.

— Чтобы набрать информации, достаточной для победы в суде, нужны деньги и годы времени, — подхватывает его мысль Джон Вейсейт из организации Living rivers (Живые реки). — Несмотря на все наши просьбы, никто не берет регулярных замеров и не оценивает количественно состояние окружающей среды. Мы связывались и с учеными. Но, во-первых, я не считаю, что они занимают нейтральную позицию, а во-вторых, и здесь тоже все упирается в деньги.

Почему так сложно собрать доказательную базу?

Дебора Волтер, активистка влиятельной в США экологической организации Sierra Club, объясняет: потому что законы — не на стороне экологов.

— Проблема в том, что именно газодобывающие компании и устанавливают правила добычи газа. Корпорации контролируют правительство, законодательство. Причем контролируют на всех уровнях, от местного до федерального. Скажем, сенаторы и конгрессмены штата Юта получили по 300–500 тысяч долларов взносов в той или иной форме на свои политические кампании. Естественно, они будут отстаивать интересы газодобывающих компаний.

— Недавно мы с мужем поехали отдохнуть на природу. По дороге обернулись и увидели, что над районом, где мы живем, висит густой коричневый смог, — продолжает она. — Это все дизельное топливо: ведь для каждой скважины привозят цистернами до трех миллионов галлонов воды. При этом службы контроля за качеством воздуха у нас нет. Штат (Юта. — Авт.) говорит, что не имеет средств ее наладить. Плюс компании выкручивают руки, чтобы власти этого не делали.

Дебора говорит, что газодобытчики ведут себя, словно захватчики.

— У нас есть друзья в Колорадо. К ним трижды обращались представители компаний за разрешением добывать газ на их территории. Друзья отказывались. Наконец, им сказали: «Если вы такие упрямые, мы отступим на два метра от вашей территории и будем бурить под вами!» В итоге у друзей не было иного выхода — они согласились. Во время постройки буровой платформы было много шума и пыли. И главное, происходил выход метана на поверхность. А это очень вредный газ. Другой мой знакомый живет у небольшой реки Парашут. Одно из последствий добычи газа — загрязнение вод бензолом, — рассказывает женщина.

Впрочем, мой провожатый Том Мерфи уверяет, что все это эмоции.

— Есть две крайности. Первая — это Drill, baby, drill (дословно — «пили, крошка, пили») — то есть давайте пилить, не обращая внимания ни на что. Вторая — «только через мой труп». Эту крайность и отстаивают экологи. В их словах больше эмоций, чем фактов. А на вопрос, почему вы против, они отвечают: «Мы любим Землю, и не надо ее дырявить». Но если говорить о людях: две трети жителей штата считают, что добычу сланцевого газа надо развивать.

ЛАБОРАТОРИЯ «ФОКУСНИКА»

На обратном пути я заезжаю к Терри Энгельдеру — профессору геофизики Университета штата Пенсильвания.

Терри похож на постаревшего Питера Пена. Юркий, поджарый, по-детски непосредственный профессор с ловкостью фокусника вынимает из ящиков то плоские сколы сланцевой руды и геологический молоток, то пакет с песком и шприц с водой. Видимо, сказывается привычка: студенты лучше усваивают материал на наглядных примерах. Вот камень, а вот шурф (шприц), а вот вода…

Я приехала к профессору узнать, может ли бурение привести к обвалам грунта или землетрясениям?

Его ответ таков: теоретически это возможно. Например, если струя воды попадает в поврежденную породу.

— Вот есть плита, она раскололась. Во время удара воды эти половинки, сколы, могут сдвинуться, — Терри вертит в руках осколок сланцевой породы. — Так возникает землетрясение. Но геологи заранее видят эти угрозы (они проводят сейсморазведку). Поэтому практически землетрясение маловероятно.

На прощание профессор делится размышлениями:

— Все понимают, что в этой индустрии, как и во многих других, не обходится без риска. Вопрос в том, как соотносятся риск и выгода. Когда вы ведете машину или летите на самолете, вы тоже рискуете. Так что же, не летать?

На дворе уже поздний вечер. Я еду обратно в Филадельфию. За окнами — луга, лес, время от времени проскакиваем озера. И мне почему-то вспоминаются слова американского философа и поэта Ральфа Эмерсона. Кажется, он говорил так: «Природа не терпит неточностей и не прощает ошибок». В стране, пережившей Чернобыль, это звучит особенно актуально…

Кликните по изображению для увеличения

«Можно апельсиновый сок закачивать в скважины»

Директор научного центра при Университете штата Пенсильвания Том Мерфи поделился с «Вестями» мыслями о коррупции, землетрясении и украинских дорогах

— В Украине переживают, что вода с химикатами, которую заливают в скважину, потом может подняться наверх и отравить грунты и воду.

— За все время добычи газа в Пенсильвании не было случаев, чтобы этот коктейль поднимался на два километра вверх и попадал в грунтовые воды.

— Странно, ведь вода с ядохимикатами должна разъедать грунт.

— На глубине два километра лежит камень. Коктейль, закачиваемый в скважину, находится ниже твердых пород.

— А кто берет замеры грунтов?

— У нас есть федеральные инспекторы из EPA (Министерство охраны окружающей среды. — Авт.), которые смотрят за тем, чтобы соблюдались все технологии добычи газа. А местные инспекторы следят, чтобы не было утечек газа, выхода жидкости на поверхность. Они могут заявиться на место в два часа ночи, никого не предупреждая.

— Где гарантия, что их не купили?

— Все свои отчеты инспекторы публикуют на сайте. И вы, и я можем их посмотреть. Если я вижу, что у меня под ногами грязная ядовитая жижа, а в отчете написано, что все хорошо, я подниму шум.

— Ваши СМИ писали, что экологи переживают из-за заражения грунтовых вод химикатами, газом.

— Было всего 20 случаев, когда метан попадал в дома людей через водопровод. Метан — да, при неправильном использовании он может взорваться, но это нетоксичный газ. Был сильный шум. Хотя на самом деле это просачивание не было результатом бурения. У нас и прежде появлялся метан в воде.

— Может, стоит отказаться от химикатов? Можно добыть газ, закачивая в скважины дистиллированную воду?

— Технически можно. Но экономически невыгодно. Да и зачем? Вы можете хоть апельсиновый сок заливать, и все равно будут недовольные. Когда начались разработки, экологи были счастливы — этот газ чище угля. И главное, они считали, что сланцевый газ быстро закончится, и мы перейдем к использованию энергии из возобновляемых источников. Но газа оказалось много. И экологи пошли на попятный.

— Почему европейские страны ввели мораторий на добычу сланцевого газа? В Великобритании она даже спровоцировала землетрясение.

— Мораторий ввела только Франция. Германия приостановила добычу, но уже возвращается к ней. Что касается Британии, они не сделали сейсморазведку. И когда бурили скважину для хранения отработанной воды (ее хранят в отдельной скважине. — Авт.), пробили газонесущий слой, порвали породу. Тогда ничего не произошло. Но когда они стали заливать туда воду под давлением, сдвинулись пласты (потому что они уже были повреждены). Это движение пластов и почувствовалось как слабое землетрясение.

— Есть опасения, что в Украине все не может пройти гладко — не то нальют, не так закупорят, что-то недоделают.

— То, о чем вы говорите, — вопрос коррупции. К технологии это не имеет отношения. Как мы с этим справляемся? Все делается на виду у людей. Смотрите, мы работаем, вот результаты экспертизы по замерам уровня загрязнения — все это доступно и открыто.

— Но если все-таки что-то случится, кто будет за это отвечать?

— Компания. Она отвечает за все возможные последствия. Они делают даже больше того, что предусмотрено контрактом. Скажем, они не обязаны ремонтировать дороги (только оставить их в том виде, в котором нашли). Но они это делают.

— Но будут ли они себя так же вести в Украине?

— Думаю, они будут делать все, чтобы зацепиться: вкладывать деньги в ремонт дорог, мостов. Чтобы их хорошо принимали.

«Геология в США лучше подходит для бурения, чем в Европе»

С американским специалистом не согласен украинский ученый Евгений Яковлев, доктор технических наук и главный научный сотрудник Национального института стратегических исследований.

«Дело в том, что после отработки месторождений сланцевого газа в скважинах остается до 30-50% и более токсичных растворов, которые способны к долгосрочной восходящей миграции, - говорит Евгений Яковлев. - Причем, мигрировать они могут на тысячи квадратных километров. Почему? Во-первых, заявление о том, что на глубине два километра «залегает камень» (слова Тома Мерфи — Авт.), — непрофессионально и ошибочно. Природные образования не бывают сплошными и однородными как бетонные конструкции на стройкомбинатах. Во-вторых, добыча сланцевого газа путем фрэкинга (бурения) приводит к перестройке гидрогеологических условий на больших глубинах (2,5 — 4,5 км): создаются трещины в породах, что также чревато проникновением химикатов к пресным водам. В третьих, плотность токсичных растворов ниже, чем плотность соленых вод, которые протекают на больших глубинах , — поэтому они будут постепенно подниматься вверх, к питьевым пресным водам. Это процесс небыстрый. Наконец, надо учесть, что у нас нет сведений о реальном наборе реагентов в растворе, который закачивают в скважины».

Гири Малик — известный в Европе активист и лидер чешского движения против добычи сланцевого газа, также призывает быть осторожным.

Гири Малик, фото из личного архива

«Геологическая ситуация в США больше подходит для бурения, чем в Европе, — поясняет он. — Там хорошие сланцевые пласты (тонкие и горизонтальные), мало трещин, а грунтовые воды протекают на глубине максимум 300 м, а газоносные слои залегают на 1 км вглубь и ниже. В Европе все параметры хуже. Много трещин, поэтому химикаты под давлением быстро попадут в питьевую воду. Бурение, по словам Малика, чревато частыми смогами и даже землетрясениями.