Жадан: "Обвинять жителей Донбасса за войну - неконструктивно"

Жадан: "Обвинять жителей Донбасса за войну - неконструктивно"
ИноСМИ

Немецкий перевод с украинского последнего романа Сергея Жадана «Интернат», который сделали немка Сабине Штёр  (Sabine Stöhr) и украинец Юрий Дуркот, получил главный приз лейпцигской книжной ярмарки в этом году. Накануне этого события писатель дал интервью немецкой газете Die Welt, в котором рассказал о романе, войне на Донбассе и своем видении будущего нашей страны. "Вести" приводят полный перевод интервью Жадана.

WELT: Ваш главный герой Паша – воплощение homo post-sovieticus: «моя хата с краю, ничего не знаю». Пашу не интересует политика. Он даже не понимает, что идет война. Почему вы сделали его главным героем?

Сергей Жадан: Во-первых, характер Паши довольно типичен для Украины, и я имею в виду не только Донбасс, но и всю страну. Во-вторых, во всех произведениях об этой войне, которые уже были написаны, мне не хватало именно такой фигуры. И в-третьих, Паша для меня является и универсальной фигурой, намеком на Апостола Фому: он ни во что не верит. Только когда Паша ощупывает своими пальцами отверстие пули в плаще, он понимает, что война – это не телевизионная абстракция, а происходит с ним здесь и сейчас.

WELT: Паша – настоящий человек, которого Вы знаете?

СЖ: Паша – собирательный образ. У меня много знакомых в сфере образования, в частности на Донбассе. Я думаю, что понимаю этих людей. Кроме того, я часто занимаюсь благотворительными проектами в школах и интернатах в этом районе. Своими глазами видел много сцен, описанных в романе.

WELT: Действие романа узнаваемо происходит во время битвы за Дебальцево в 2015 году, которая была одним из самых горячих этапов войны. В этих беспорядках Паша пытается проникнуть в интернат, чтобы забрать своего племянника. Почему интернат?

СЖ: Потому что интернат в некотором смысле является чистилищем. В основном у детей, которые живут в таких учреждениях, есть родители, но каждый день они не возвращаются в свои теплые дома. Они находятся в неком промежуточном пространстве. Это как взросление в транзитной зоне. Мне было важно изобразить это предельное состояние.

WELT: В одной сцене Паша наблюдает за маленькой школьницей в интернате. Он замечает, что она накрашенная. «Мы все здесь живем, – думает он, – как в исправительной колонии, в интернате. Брошенные, но накрашенные». Почему украинцы чувствуют себя такими брошенными?

СЖ: Это посттоталитарный, постколониальный синдром. Мы получили наше государство в 1991 году, но мы не знали, что делать дальше. Мы не чувствовали нашу страну. И эта непринадлежность, отсутствие идентичности оказалось ядром наших бед. Проблема не в том, что есть националисты или сепаратисты, а в том, что до 2014 года большинство населения жило в неопределенном состоянии, в состоянии, когда никто не хочет брать на себя ответственность.


Четыре года войны в Украине. Как живут Донецк и Луганск


WELT: Паша наконец берет на себя ответственность. Он забирает мальчика. И оба они, такое впечатление, возвращаются с войны лучшими людьми. Возможно ли это? Это ваше видение для Украины?

СЖ: Я не думаю, что они возвращаются лучшими людьми. Я просто думаю, что в конце мы узнаем их лучше. Многие пассивные граждане обладают хорошими качествами, но не всегда могут их проявить. Нужен импульс, иногда экстремальная ситуация. А что касается Украины – я не знаю. У нас впереди трудный путь. Многие люди возвращаются травмированным – как солдаты, так и гражданские. Починить дом можно быстро, а исцелить психику намного сложнее. С другой стороны, есть и положительные изменения, которые являются необратимыми. Многие знают себя и свою страну намного лучше, чем до войны.

WELT: Паша частично отвечает за то, что происходит на Донбассе? Разве он не пошел бы на войну, если бы он был менее равнодушным, более активным с самого начала?

СЖ: Мы все ответственны за то, что происходит на Донбассе. Но все зависит от степени ответственности. Обвинять людей Донбасса за войну не является конструктивным. До появления Игоря Гиркина на Донбассе в 2014 году войны не было. Если мы перенесем полную ответственность на украинцев, тогда мы оправдаем нашого соседа Россию, которая фактически оккупировала часть нашей страны. Вот почему нет смысла предаваться бесконечному самобичеванию. Меня больше интересовало показать коварность и сложность войны. Если мы как общество хотим найти выход из этой ситуации, то это возможно сделать только общими усилиями.

WELT: Разве вы не испытываете разочарование? Спустя четыре года после революции на Майдане многие люди живут в бедности и читают изменения только на своих растущих счетах за электроэнергию. Хотя многие взяли на себя ответственность: добровольцы, солдаты, люди, которые отказались от своих высокооплачиваемых рабочих мест, чтобы активно заняться политикой. Но нет ли у вас чувства, что старая система победит этих людей?

СЖ: Система не является чем-то абстрактным, мы все ее часть. Пока мы принципиально не изменимся, система не изменится. И на следующих выборах многие снова будут голосовать за популистов. И откуда должна появиться новая политическая культура? Наша политика является зеркалом нашего общества. Изменения, очевидно, были далеко не радикальными. С другой стороны, есть определенные успехи в других сферах, например, в армии.


Порошенко назначил командующего объединенными силами и рассказал о новом формате АТО


WELT: В армии тоже есть коррупция.

СЖ: Да, есть. Но я имею в виду простых граждан, которые пошли на войну. И им удалось защитить Украину. Это факт.

WELT: Вы живете с 1991 года здесь, на востоке Украины. Могла бы Харьков постигнуть та же участь, что Донецк и Луганск?

СЖ: Конечно. Тут тоже, в 2014 году несколько десятков пророссийских сепаратистов заняли здания службы безопасности и территориальной администрации и сделали вид, что делают это от имени трехмиллионного региона. Только отсюда их вовремя прогнали, а из Донецка и Луганска по каким-то политическим причинам – нет. Если бы это не сработало, то, возможно, сегодня здесь стояли бы российские танки. Харьков находится в 50 километрах от российской границы.

WELT: Некоторые уже делают ставки, что оккупированные территории Донбасса снова станут частью Украины через десять лет. Вы с этим согласны?

СЖ: Я даже думаю, что это произойдет быстрее. Конечно, я не могу сказать, как и когда именно. Но я вижу большую неестественность в этой границе через Донбасс. Нельзя сказать, что Луганск – пророссийский, а Станица Луганская, маленький городок на 20 километров дальше, –  проукраинская. Для этой границы нет исторических причин, кроме того, что в 2014 году регулярная русская армия вторглась на территорию Украины в ходе специальной операции и не позволила украинской армии завершить антитеррористическую операцию. Мне нравятся Донецк и Луганск, я был там до войны, и они никогда не были для меня неукраинскими.

WELT: Взял ли ЕС достаточную ответственность за Украину?

СЖ: Никто не решит наши проблемы за нас, никто не будет бороться с нашей коррупцией или выбирать за нас правильных политиков, ни Меркель, ни Макрон. Мы должны сделать это сами. В этом отношении я считаю, что позиция ЕС достаточна, ведь санкции против России продлеваются уже четыре года. Чего еще можно желать? Что немецкие бизнесмены откажутся от своих интересов во имя справедливости? Это было бы неплохо, конечно. Но мы все знаем, что человек является слабым и ужасно эгоцентричным существом.

С оригиналом статьи вы можете ознакомиться здесь>>>

Хотите первыми получать важную и полезную информацию? Подписывайтесь! ВЕСТИ в Telegram, ВЕСТИ в Viber, ВЕСТИ в Facebook и ВЕСТИ в Instagram
Загрузка...

Загрузка...
Загрузка...
Загрузка...
Новости партнеров
Загрузка...
Загрузка...